«

»

Распечатать Запись

И будет последний горше первых

Статья предоставлена и размещается с разрешения автора.

Дмитрий ОДИНЦОВ

Когда-то у нас в Крыму живали великие мастера слова, матерые знатоки жизни, человеческих судеб и произведений типографского станка. Одержимые революционными переменами общества и бытия, они творили новую литературу. Они создавали художественные образы календарей, которые не должны покрыть мрак забвения. В жизненных образах этих запечатлены истины надвременные, вечные, в них – мятежный дух борьбы писателя несладкой судьбы и такого же псевдонима.

 

«Календарь»

 

Сколько раз горьковское талантливое перо выводило это слово! И как вдохновенно пролетарский литератор находил в напряженной, бурной обстановке жизни место календарям!

Календарные реалии, что автор без фальши водворил в свои сочинения — материальные свидетельства эпохи классовых битв. Это — сама история в календарях и лицах.

Святцы — лексема из тех старославянских времен, когда словесное понятие «Календарь» еще не прижилось. Святцы — это перечень дней года с означением имен святых, предтеча календаря.

Святцы как предмет культовый чтили в семье Кашириных, где получил воспитание будущий писатель, и почитание это шло от деда Василия Васильевича.

Многозначащая эпопея с дедушкиными святцами — трагикомический эпизод повести «Детство». Однажды случилась огорчительная семейная ссора. В пылу борьбы с дедовой домашней деспотией внучок-сорванец напроказил ножницами, опоганив святую реликвию.

Вот как это было:

 

«(…) в сердце у меня жгуче кипела обида, и было досадно, что я не могу придумать достойной мести.

Но дня через два, войдя зачем-то на чердак к нему (деду), я увидал, что он, сидя на полу перед открытой укладкой, разбирает в ней бумаги, а на стуле лежат его любимые святцы — двенадцать листов толстой серой бумаги, разделенных на квадраты по числу дней в месяце, а в каждом квадрате — фигурки всех святых дня.

Дед очень дорожил этими святцами, позволяя мне смотреть их только в тех редких случаях, когда был почему-либо особенно доволен мною, а я всегда разглядывал эти тесно составленные серые маленькие и милые фигурки с каким-то особенным чувством (…).

Но теперь я решил изрезать эти святцы и, когда дед отошел к окошку, читая синюю, с орлами, бумагу, я схватил несколько листов, быстро сбежал вниз, стащил ножницы из стола бабушки и, забравшись на полати, принялся отстригать святым головы.

Обезглавил один ряд и — стало жалко святцы, тогда и начал резать по линиям, разделявшим квадраты, но не успел искрошить второй ряд — явился дедушка, встал на приступок и спросил:

 

— Тебе кто позволил святцы взять?

Увидев квадратики бумаги, рассеянные по доскам, он начал хватать их, подносил к лицу, бросал, снова хватал, челюсть у него скривилась, борода прыгала и он так сильно дышал, что бумажки слетали на пол.

— Что ты сделал? — крикнул он наконец и за ногу дернул меня к себе; я перевернулся в воздухе, бабушка подхватила меня на руки, а деде колотил кулаком ее, меня и визжал:

— Убью!

Явилась мать, я очутился в углу, около печи, а она, загораживая меня, говорила, ловя и отталкивая руки деда, летавшие перед ее лицом:

— Что за безобразие? Опомнитесь!.. (…) Наклею я вам эти куски на коленкор, еще лучше будет, прочнее, — говорила мать, разглядывая обрезки и листы. — Видите – измято все, слежалось, рассыпается.

(…) Вдруг дедушка встал, деловито оправил рубаху, жилет, отхаркался и сказал:

— Сегодня же наклей! Я тебе сейчас остальные листы принесу.

Пошел к двери, но у порога обернулся, указывая на меня кривым пальцем:

— А его надо сечь!

— Следует, — согласилась мать».

 

Так семилетний «святцевый головорез» греховно надругался над христианской святыней — богокалендарными святцами.

Календарь-справочник введен в сюжет второй части трилогии («В людях»). В навигацию 1882 года Алеша Пешков — посудник на пароходе «Пермь», что ходит по Волге и Каме.

Его старший товарищ — кочегар Яков Шумов, ловко игравший на деньги и удивлявший всех своим обжорством, свел знакомство с пассажиром-сектантом, который с календарем в дорожном мешке вербовал работников.

Автор с горчинкой живописует, как толстый субъект с дряблым лицом без бороды и усов «занял столик около кухни, где было теплее, спросил чайный прибор и начал пить желтый кипяток, не расстегнув чуйки, не сняв картуза, обильно потея. (…)

Скоро около него очутился Яков, и они стали рассматривать карту в календаре, — пассажир водил по ней пальцем, а кочегар спокойно говорил:

— Что ж! Ничего. Это мне — наплевать…

— И хорошо, — тоненьким голосом сказал пассажир, сунув календарь в приоткрытый кожаный мешок у своих ног.

Тихонько разговаривая, они начали пить чай.

Перед тем, как Яков пошел на вахту, я просил его, что это за человек. Он ответил, усмехаясь:

— Видать, будто голубь, скопец, значит. Из Сибири, далеко! (…) Я к нему в работники нанялся; как в Перму приедем, слезу с парохода, прощай, ероха-воха! По железной дороге ехать, потом — по реке да на лошадях еще, — пять недель будто ехать надо, она, куда человек забился. (…)

Вали со мной, а? Он возьмет тебя, голубь-то, ежели сказать ему; хошь-скажу? Отрежут тебе лишнее, денег дадут. Им это праздник, человека изуродовать, они за это наградят. (…)

Я негромко обругал его, кочегар еще раз тиснул мою ладонь.

— Пускай его, наплевать!..»

 

В январе 1889 г. двадцатилетний Алексей Максимов Пешков поступил на службу в качестве весовщика на станцию Крутая, в безводной степи. Грязе-Царицынская железная дорога до того прославилась воровством грузов, что начальству разрешено было принять даже «политически неблагонадежного».

 

Вокруг Пешкова образовался кружок молодежи. Кружковцы собирались в телеграфной конторе, завешивали окна и читали запрещенную литературу. За ними следил жандарм Петров, «медленно умиравший от сахарного мочеизнурения, а поэтому равнодушный ко всем».

Поднадзерные ссыльнопоселенцы снабжали их марксисткими изданиями. «(…) по ночам, в телеграфной, мы читали брошюру А. Н. Баха «Царь-Голод», «Календарь Народной воли», литографированные брошюры Л. Толстого, рассуждали (…) о «прогрессе», о том, какова «роль личности в истории».

Басаргин (начальник станции — Д. О.) о наших ночных чтениях знал, и, если ему в жаркие ночи не спалось, приходил к нам в ночном белье, босой, встрепанный, напоминая сумасшедшего, который только что убежал из больницы.

— Ну, — катай, катай, — я не мешаю! — говорил он, присаживаясь в конторе перед окошком телеграфа, но не мешал минуты три, пять, а затем, положив волосатый подбородок на полочку перед окошком, спрашивал нас, насмешливо поблескивая глазами:

— Будто понимаете что-нибудь? Врете. Я впятеро умнее вас, да и то ни слова не понимаю. Чепуху читаете.

«Календарь Народной воли» знаменит. Вышел он из печати в Женеве, в 1883 году, тиражом в 1000 экземпляров, и в Российской империи распространялся нелегально. На обложке был помещен герпеновский девиз — «Зову живых!» — «Vivos Voco!» В текстах, подготовленных марксистами рассказывалось об истории русского революционного подполья, были даны фотографические портреты революционеров.

Читка такого календаря благостно окончиться не могла. После полудетективных событий на станцию прибыло начальство. Молодого весовщика Пешкова стали травить, «как собаки кошку».

 

«(…) способность терпеть у меня слабо развита, и, сложив свои книжечки в котомку, отказавшись от бесплатного билета до Царицына, вечером дождливого дня я отправился пешочком с Крутой в Москву.

Вот и все!»

 

В воспоминаниях «Записки из дневника» Максим Горький поведал историю Якова Еремина, реального лица, «сорокалетнего великана, угрюмого пьяницы». В юности Еремин сидел в тюрьме и был сослан в Петрозаводск за «оскорбление его Величества». Он до самой смерти своей мстил Величеству тем, что «вырывая из старых календарей портреты царя, его предков и родственников, смазывал лица патокой и сначала употреблял их как бумагу «Смерть мухам», а затем «нашел для иконографии Романовых употребление того позорнее».

Творчески трансформированный мотив с подслащенным календарным портретом государя вошел в рассказ «О тараканах». Литературного героя писатель нарек Платоном Ереминым. По ходу фабулы юный Платоша творит помазание календарное, ставя кощунственно смелые эксперименты истребления вредных насекомых посредством портретов помазанников Божиих.

«Раскрашенное изображение голубоглазого человека с подписью под ним «Благоверный» и «Вождь народа» было густо умащено слоем патоки, замешанной на гуммиарабике, и прикреплено к стене комнаты. «Тараканов погибло не много, но мухи покрыли портрет почти сплошь».

Этот листок бумаги, в конце концов, стал орудием шантажа и залогом повиновения, в процессе разрешения, так сказать, трудового конфликта с хозяином мастерской.

 

«(…) (хозяин) топнул ногою, и, понизив голос, спросил: — А кто царские портреты патокой мажет? А кого вешают за это? Кого в каторгу? Царь-то — где? Вот я покажу его так, как он есть, с мухами, — царь-то у меня спрятан! Ты, дурак, бабьи головы, думаешь, — это шутки?»

Проникновенное прочтение биографии и трудов писателя множит число безрадостных цитат и фактов календарных, доходя до цифры — семь.

Год 1906-й. Цензура наложила запрет на «возмутительный рассказ» Максима Горького в календаре «Веселка», отпечатанном украинской социал-демократической партией.

Речь идет о памфлете «Русский царь», язвительном и едком, уже опубликованном в Штутгарте и в Будапеште. А вот первая «календарная попытка» российской публикации оказалась неудачна.

Читаем дальше.

1908-й год. Петербургская типография «Общественная польза» тиражировала «отрывник», подготовленный издательством «Солнце». Календарь содержал рисунки для каждого дня, а текстах — хронику первой революции. Здесь же отрывок из «Песни о Соколе» и краткое жизнеописание писателя-бунтаря.

Весь тираж был арестован и уничтожен полицейским ведомством, а составитель М.П. Бойков заключен в крепость на один год.

Но еще задолго до этого, в конце 1906-го, совладелец типографского товарищества «Шиповник» З.И. Гржебин обратился к Алексею Максимовичу с просьбой:

 

«(…) Мы создали издательство «Шиповник». (…) издаем историко-революционный календарь. Цель календаря-фиксировать все более или менее важные моменты освободительного движения. (…)

Я не знаю, согласитесь ли Вы также принять участие в нем, но это было бы очень важно для дела. Убедительно прошу Вас написать о 9-е января».

 

Дав предварительное согласие, М. Горький пишет очерк «9-е января» — рассказ о событиях глазами очевидца, в котором — залпы, вопли, кровь и смерть.

Итак, под видом литературно-художественного альманах «шиповниковцы» вознамерились дать публике календарь-хронолог истории революционного движения. За каждым числом месяца стояла справка о том, что случилось в этот день — забастовка, выстрел в губернатора или министра, арест или суд. Это был своего рода свод всех «преступлений» царизма и одновременно летопись «подвигов» революционеров.

Над календарным произведением этим трудились А. Луначарский, А. Куприн и Леонид Андреев. Шмуцы с табелями (вкладки к каждому месяцу) выполнили И. Билибин, М. Добужинский, Б. Кустодиев, Е. Лансере.

«Книга была так замаскирована обложкой и 12-ю иллюстрациями, что выглядела как благонамеренная. Но один из набиравших рабочих оказался осведомителем. Прочитав ее в наборе, он выдал жандармам день и час вывоза тиража из типографии (семь тысяч экземпляров). Книга была арестована и уничтожена».

Прошло десять лет. В начале 1917-го «Календарь русской революции. Под общей редакцией В. Л. Бурцева», все-таки увидел свет в Петрограде, в том же издательстве «Шиповник».

Автор данной статьи хранит в своем архиве блокнот с записями 1987 года, сделанными при личном «общении» с календарем-уникумом в фондах библиотеки им. В.И. Ленина в Москве.

Запомнился символический «февральский» Шмуцтитул — иллюстрация, написанная Борисом Михайловичем Кустодиевым в резкой, контрастной манере: вид северной столицы, фонарь, под раскидистым древом трупы на заснеженной мостовой.

Но самого очерка Максима Горького «кровавом воскресеньи» в «Календаре»… нет! Ответ прост: сомневаясь в цензурной «проходимости» Календаря, от первоначального намерения своего красный литератор отказался.

Не помню, какая оказия занесла меня как-то на отшиб Ялты.

Настойчиво кропило зимнее небо. На перекрестке мрачных троп, на цементированной площадке прогоркшей вонью выделялись обгоревшие контейнера. Одинокий «рыцарь ордена пустой бутылки» уныло вершил обход ялтинского «дна».

Под ногами моими увидел я несчастный календарик, принадлежавший году 2001-му. Обычный рекламный календарик, коими щедро дарит нас век XXI. Он кис тут недавно, попранный во гноище грязи, ввергнутый в цементную рытвину, как в могилку. Я пошевелил его носком сапога, но он не поддался. Календарец-бедолага влачил свои последние деньки — календарная плоть взмокла до состояния тлена, распласталась кверху картинкой.

Календарные злодеи выпустили в мир этого горемыку. По полю семь на десять сантиметров криводушным карандашом неизвестного календаробеса обозначена карта-

схема части города. Черные следы подошв, указуя путь, символично шествуют по набережной, мимо пиратской шхуны, мимо «Ореанды», на парковый взгорочек, — туда, где под эмблемой какой-то лихой дискотеки розовый слон восседает на ложе пальмовых веток. Следы проходят у карикатурной фигуры человека с лживо преувеличенными усами, животом и носищем, в клоунски длинных туфлях. В левой руке монумента — книжный томик, в правой — палка. На пьедестале черным по серому надпись: «М. Горький».

А ну-те каково!

И вот эта самая наша хамская, грязная, анафемская, извращенно-пригожая не разбери-поймешь-какая жизнь сотворила великий горьковский взлет русского духа! А сама где была, там и осталась!

Пожертвовав большевистской революции и талант и даже совесть свою, получил он в отдачу семикалендарное семибесие.

Так значит, все это было напрасно? Все — зря?

Истинно писано в Евангелии, что тягался человек с демонами, и вышел нечистый дух из человека. И если человек вновь откроет ему храмину души своей, то тот не вернется один, а приведет с собою семь бесов злейших паче себя, «и будут последняя горша первых».

Постоянная ссылка на это сообщение: http://filotaimist.ru/i-budet-poslednij-gorshe-pervyx/

Яндекс.Метрика